Победу встретили в Варшаве

-До ее начала мы жили в Шлиссельбурге – старинном красивом городе, основанном Петром I, расположенном под Ленинградом. Тогда я уже работала в первом Леноблторге бухгалтером. Конечно, когда мы узнали о начале войны, мы не хотели этому верить, нас это потрясло. А уже первого сентября всех работников нашей конторы отправили на берег Финского залива рыть «волчьи ямы» для пехоты, но я только потом узнала, для чего они были нужны, а тогда для нас, молодых девчонок, это были просто ямы метр на два.

Когда немецкие войска высадили десант, нас отправили обратно в город. Вернулись мы, а он за несколько дней нашего отсутствия как будто вымер. На улицах не видно ни гражданских, ни военных. Лишь несколько часов спустя я увидела взвод моряков, которые направлялись в сторону порта, но почему-то у них не было оружия – я этого до сих пор не могу понять. У меня было впечатление, что от города веет холодом и пустотой. Подошла я к дому, где жила, а сама до нервной дрожи боюсь подняться в квартиру. Присела на ступеньки, посидела, чтобы успокоиться, но делать нечего – надо подниматься. Собрала вещи, пошла к подруге, и мы с ней решили зайти на работу.

В этот день немцами был организован авианалет, чтобы замкнуть блокадное кольцо вокруг Ленинграда. В небе над городом было много самолетов – шел ожесточенный бой. Из-за плотного дыма не было видно, где наши, где немцы. Мы замечали только огненные вспышки в небе и видели, как подбитые самолеты падали в воды Невы. Город наш был, в основном, деревянный, и от попадания фашистских авиабомб дома горели как спички. Одна из бомб взорвалась возле здания конторы, где мы находились, и если бы не старые тяжелые двери, которые смягчили основной удар взрывной волны, мы бы погибли. Правда, и нам досталось – нас как пылинок, отбросило по коридору, «пригвоздив к стене». Наверное, с этого момента лично для меня и началась война.

Делать в городе было нечего, и я пошла пешком на Новую Ладогу. Успела на последний поезд, уходящий из Ленинграда, и уехала в Горький. Хорошо, что там повстречались добрые люди – приютили, помогли устроиться на работу. А девятого апреля 1942 года я ушла добровольцем на фронт.
Направили меня служить на 76-миллиметровую зенитно-артиллерийскую установку. Сначала наш полк находился под Дзержинском, потом его перебросили к Москве, где он обеспечивал прикрытие войскам, отходящим с передовой на отдых и для пополнения личного состава.
Конечно, было тяжело. Холодные зимы, когда руки примерзали к железу. Землянки, в которых приходилось спать на голом полу. Нехватка продовольствия. А разгрузка эшелонов с боеприпасами! Молодым девчонкам приходилось таскать ящики со снарядами, по четыре в каждом, а вес одного снаряда – 20 килограммов. Эшелоны надо было разгружать как можно быстрее, чтобы немецкие самолеты не успели налететь и разбомбить.
Нет, страха смерти у нас не было, а вот боязнь остаться калекой на всю жизнь постоянно присутствовала. Это началось, пожалуй, после одного случая, когда во время налета рядом с нашей батареей разорвалась немецкая авиабомба, и у одной из девушек оторвало обе ноги. На это, действительно, страшно смотреть.
После обороны Москвы наши войска пошли в наступление. Была и Белоруссия, и Польша. В то время, когда Красная Армия готовилась к переправе через реку Одер, по приказу Жукова девушек перестали посылать на передовую. Вот так и получилось, что весть о Победе мы встретили в Польше. Вокруг все плясали, пели, салютовали из оружия, а я сидела и плакала, спрашивая себя: почему осталась жива, почему меня не убили? Куда мне было ехать? Все родные разбросаны кто где, мама умерла в эвакуации, а брат погиб восьмого сентября при обороне Ленинграда. Что мне делать, я просто не знала.
Жизнь, в которой главное место занимала война, уходила в прошлое. Впереди начиналась другая, в которой были свои радости и огорчения. Но об этом Антонина Васильевна не захотела говорить, сказав, что она и так рассказала слишком много, и все это слишком личное.